НИКОЛАЙ ЦИСКАРИДЗЕ О РОЛИ ЛЮДОВИКА XIV
В СПЕКТАКЛЕ «КАБАЛА СВЯТОШ

— Если бы это предложение исходило не от Константина Юрьевича, я, скорее всего, сразу сказал бы «нет». Так сложилось, что раньше наши пути не пересекались, но я всегда испытывал к нему большое уважение. Помимо того, что он блестящий артист, он очень импонировал мне как человек. И мне просто захотелось увидеть его вблизи, поработать рядом. Поэтому я сказал: «Ну да, хорошо, я приду, послушаю». 

Здесь было ещё несколько важных составляющих. Во-первых, я очень люблю Булгакова, и «Жизнь господина де Мольера» — одна из моих любимых повестей. Во-вторых, сама личность Людовика XIV мне всегда была близка и интересна. Это человек, который, по сути, создал мою профессию — он её сформулировал. Благодаря ему существует Академия танца во Франции. Я много о нём читал, изучал — правда, скорее для общего развития. Я никогда не мог представить, что примерю этот образ на себя. И, честно говоря, если бы это предложение исходило не от Константина Юрьевича, я, наверное, сказал бы «нет». Просто любопытство и уважение к нему меня в это втянуло. Знаете, когда говоришь «да» чему-то далёкому, кажется, что всё ещё может как-то забыться. Но потом наступает день, когда нужно приходить — и становится по-настоящему страшно. Потому что у тебя есть определённая театральная репутация, и ты понимаешь всю ответственность.

— Я не раз говорил, это даже записано на видео: «Я никогда не рискну выходить под своей фамилией». Потому что сочетание «Николай Цискаридзе» сразу вызывает определённые ассоциации: балет, Большой театр. За этой фамилией стоит слишком большой багаж. И выходить с ним на сцену рядом с другими артистами — это особая ответственность. Понимаете, я бывал в разных театрах, смотрел спектакли и видел, как мои коллеги пользуются своими заслугами в профессии — в том числе для того, чтобы активнее продавать билеты. Я слышал и реакцию зрителей. Я вообще человек довольно сомневающийся, хотя, возможно, не произвожу такого впечатления.

Но потом, когда мы уже начали работать с Константином Юрьевичем в МХТ, стало ясно: мы живём в другой реальности. Есть интернет, есть система госзакупок, и вся информация должна быть открытой — размещённой на сайте. Любого приглашённого артиста оформляют так же, как закупают всё остальное — от грима до, условно, туалетной бумаги. И, конечно, эта закупка должна быть опубликована, потому что мою работу обязаны официально оплачивать.

—  Этот текст одновременно имеет и прямое значение, и множество подтекстов. И весь текст, написанный  Булгаковыми, очень спорный и применимо к разным обстоятельствам. Когда мы начинали репетировать, я не знал, что в спектакль будет многое добавлено. Но при этом здесь нет ни одного слова, которое не было бы когда-то произнесено — либо великими людьми, жившими 500–600 лет назад, либо самими историческими персонажами. По крайней мере, всё, что добавлено в моей роли, — это реальные фразы Людовика XIV: о славе, о величии, о его отношении к миру. А ведь это, по сути, применимо к любому правителю в любое время. И потому всегда приобретает особый, серьёзный смысл.
Я вообще считаю, что в каждом из нас живёт и Людовик, и Мольер. Потому что в каждом есть и творец, и руководитель. Каждый управляет своим домом, что-то объясняет ребёнку, как-то общается с родителями. В этот момент, проявляя волю, вы — Людовик. А когда отстаиваете своё мнение — даже в самых простых вещах, вроде того, как нарезать салат, — вы уже Мольер, который защищает своё право на творчество.
Сейчас такое время, когда многое запрещается, многое пересматривается. И иногда возникает странное ощущение: ты точно знаешь, что этот текст написан в 1929 году, а читается он так, будто это современный телеграм-канал — и не всегда самый «патриотичный». И думаешь: как это возможно? У нас в спектакле есть сцена, где архиепископ докладывает королю — и он зачитывает реальный доклад Керженцева Сталину. Это тоже поразительно: я сижу в образе Людовика XIV, рядом замечательный артист Волков — в облачении архиепископа, а звучит текст XX века. И он одинаково точно ложится и на ту историческую ситуацию, и на сегодняшний день — на любого чиновника или депутата, который чем-то возмущён. И ты понимаешь, что слова вечные. Как, например, проповедь Савонаролы — человека, которого потом сожгли на той же площади, где он эту проповедь произносил.

—  По очень простой причине, он сделан с огромной любовью и уважением всех участников друг к другу. Это сразу чувствуется.

Вы знаете, я был потрясен фантастическим коллективом, который создал Хабенский. Помимо того, что это мой очень любимый артист и глубоко уважаемый человек, — я ведь увидел, как сегодня существует МХТ. А я был очень дружен с Олегом Павловичем Табаковым, часто бывал в театре благодаря Алле Юрьевне Шполянской, его пресс-секретарю. Она знала меня с детства: когда-то работала в фонде «Новые имена», а я был одним из первых стипендиатов в стране. Поэтому я всегда приходил в МХТ как к себе домой — на любые спектакли. Я звонил Алле Юрьевне: «Алла Юрьевна, у меня свободный вечер. Можно я приду?» — «В какой зал хочешь». Я приходил, смотрел спектакль, а потом заходил к Олегу Павловичу, мы пили чай и смеялись. Но не мог себе представить, что однажды приду туда уже не как зритель, а буду там работать, заниматься творчеством. 

И вот когда я оказался внутри и увидел, в каком состоянии театр сегодня при Хабенском, — этот человек стал вызывать у меня ещё больше уважения и любви.

—  Здесь зритель более сдержанный, холодный — всегда чуть более отстраненный. Но уже во втором акте в каких-то моментах смеялись даже активнее, чем в Москве, и аплодировали на смелых местах, где московская публика, даже реагируя, обычно сдерживается. Это было очень приятно. 
Я вообще уверен, что у любого произведения всегда есть те, кто его принимает, и те, кто нет. И это нормально — в этом и есть искусство. Оно рождается там, где возникает спор, где есть разные реакции. Когда всем либо одинаково нравится, либо одинаково не нравится — это уже тревожный знак.

—  Мы много раз видели, как мой родной Большой театр оказывался в руках людей, далёких от искусства, — хозяйственников, которые в итоге проваливали проекты. Для меня, честно говоря, последние двадцать лет в моем театре — очень болезненная тема. Что ни опера — то провал, что ни балет — тоже провал. Огромное количество денег было потрачено впустую. Я могу перечислить немало спектаклей, которые объявлялись большим успехом, получали премии — те же «Золотые маски», — но исчезали из репертуара после пяти-шести показов. Потому что на них просто не шёл зритель. Это был, по сути, обман: формальный успех при отсутствии настоящего отклика. Зато деньги были освоены хозяйственниками.

Поэтому тут каждый сам выбирает, что считать успехом. Либо такие проекты, либо ситуация, как с «Кабалой», когда уже несколько месяцев билеты у перекупщиков стоят 200–300 тысяч, и попасть на спектакль практически невозможно. У нас даже был случай: из-за занятости — съёмок Константина и моих — мы были вынуждены играть дневной спектакль. И к театру всё равно невозможно было подойти — такой был ажиотаж. 

И что бы ни говорили, какие бы оценки ни давали, факт остаётся фактом: «Кабала» как была одним из самых востребованных и кассовых спектаклей, так и остаётся.

—  У меня был показательный случай. Мне нужно было быстро проверить, что идет сегодня вечером в МХТ. Я просто зашёл в интернет — и первым делом попал на сайт перекупщиков. Как обычный зритель, я даже не сразу понял, что это не официальный сайт. Мне пришлось разбираться. И у меня возникает вопрос: при всех нынешних возможностях контроля интернета — когда блокируется практически всё — неужели нельзя заблокировать такие сайты? Почему этого не происходит? Ведь именно поэтому билеты становятся такими дорогими — потому что есть огромный спрос, которым пользуются перекупщики.

У меня даже была личная история. Мои друзья хотели попасть на «Кабалу святош» зимой, но не стали меня беспокоить. Понимали, что билетов нет. В итоге они пошли к перекупщикам и купили билеты по 400 тысяч. Когда я об этом узнал, мне стало по-настоящему обидно. Я им сказал: «Как вам не стыдно! Вы бы мне дали — я бы вам и дома сыграл!». А они ответили: «Коль, мы не хотели тебя тревожить». Мне так обидно было! Потому что это происходит только из-за того, что никто системно не занимается проблемой спекуляции.

И это, кстати, не вопрос к Хабенскому как руководителю и не вопрос к ценам на «Щелкунчика». «Щелкунчик» всегда пользовался огромным спросом и всегда был дорогим. Но подойдите к любому перекупщику и спросите, по каким ценам продавались билеты на спектакли с Цискаридзе — вам назовут цифры, которые сегодня уже сопоставимы, а иногда и превышают цены на самые востребованные постановки.

—  Мы вынуждены жить в этой реальности, и, что важно, это происходит во всём мире. Но первое, что исчезло, — это дешёвые места. Исчезла та публика, которая приходила в театр «на приставной стульчик», постоять, просто быть внутри этого пространства. Раньше, например, в Большой театр можно было попасть иначе — существовали возможности для разной аудитории. Сейчас этого практически нет. И, как следствие, исчезает определенный тип зрителя. Потом появились ложи, которые выдаются на всегда на год…

Я вам точно скажу: в музыкальном театре почти не осталось людей, которые ходят изо дня в день — настоящих меломанов. Их практически нет. Те, кто бывает часто, — это, как правило, знакомые артистов, люди, которым помогают с билетами. 

Если это подлинный спектакль, настоящая красота, настоящий талант — он удерживает зрителя. А когда вы видите, что люди пришли за большие деньги, выпили шампанское и ушли — это первый сигнал: их не зацепило. Значит, спектакль не сработал. И мы сегодня часто наблюдаем такую картину, особенно в музыкальных театрах: полупустые залы. Люди приходят, делают селфи, что называется, «отмечаются» — и уходят.