Соня Скобелева: «Музыка для меня — это разговор с состоянием»

— Тишина и пустота. Когда у меня появляется какая-то задача, обычно это заказ на перформанс, театральную постановку или даже собственное выступление, то у меня сразу возникает карта звуков и событий. Сначала я довольно долго нахожусь в состоянии, когда не приступаю сразу к написанию музыки и поиску звучания, а ищу концепт и ментальный образ. После — этот образ я ломаю в моменте. Начинаю прислушиваться к инструменту, к тишине, которая возникает между звуками, к пространству, которое отдает этот звук. Возникает ощущение, будто я смотрю безумный сон, в котором мне нужно найти нить Ариадны, которая приведет меня к точке попадания. 

Я сейчас тоже нахожусь в этом состоянии. В ближайшее время мне нужно написать музыку, и концепт уже сложился. Дальше я как будто его заглушаю и начинаю смотреть на разные объекты дома, например на инструментарий. Сейчас я нашла один такой объект — механический метроном. Я думаю, что он возможно будет для меня своего рода нитью Ариадны. А может быть, сама идея метронома будет работать в контексте следующего произведения… Порой это действительно неожиданные находки, которые действуют на уровне подсознания: ты вроде бы уже занимаешься другими делами, но мысль всё равно продолжает работать внутри. 

— Да, это получается проводник. Он даже не обязательно должен звучать, это может быть сломанный метроном. Полная картина начинает складываться уже в моменте написания. Просто сам объект срабатывает как триггер. Причем это может быть даже не ритм метронома, а сам звук, или идея метронома, который будет ломаться или собираться в определенную структуру. Станет «машиной ритма», которая будет объединять весь материал.

Здесь можно по-разному двигаться, я буду нащупывать конкретные детали, когда материал начнет возникать, но в этот момент важно ему довериться и не накладывать инструкции. Если ты используешь полностью рациональный подход, как я говорю, «меркурианский», излишне высушенный и детализированный, не впускающий в себя случайности, то ты сразу накидываешь жесткую сетку, превращая его в закрытую систему. По теории систем, такая изолированность лишает материал гибкости. Когда ты допускаешь проникновение стихийных элементов, отказываясь от контроля, появляется открытость и возможность, которые позволяют удивиться тому, как самоорганизуется новое качество материала. Это доверие потоку музыки, потоку ритма и неким чудесным вещам, что позволяет обойти рационализацию и приблизиться к трансцендентному. 

— Если говорить о перформативных или театральных постановках, конечно, это всегда начинается с разговора и накидывания сетки идей, которая идёт от режиссёра-постановщика и хореографа. И, собственно, в этот момент у меня уже возникает звуковое сопереживание, а потом мы можем обменяться референсами. 

Но тут также зависит от того, с кем я работаю: с кем-то очень удобно обмениваться референсами, у нас совпадают звуковые ощущения. А иногда они не совпадают, и референс может только нанести вред, например, когда это конкретная звуковая композиция. Также я заметила, что для меня очень важны картинки в работе. Визуал может быть классной метафорической партитурой.

— По-разному. Если говорить о людях, которые заказывают у меня музыку, то не так важно, какой это будет формат — картинка, рендер или фотография. Наверное, для меня важнее всего в них цвет или линия. Главное — схватить образ и эмоцию.

— Конечно! «Точка, линия на плоскости» (Прим. редактора: теоретическое исследование глубинных основ художественного языка). На самом деле тот же Кандинский для меня рифмуется с великим трактатом Корнелиуса Кардью о визуальных партитурах. С другой стороны, мне зачастую сложно подружиться с графическими партитурами. При первом знакомстве может сложиться впечатление, что необходимо строго соответствовать нарисованному. И здесь нужна смелость и решительность трактовать материал, взять на себя роль драматурга, сделать перевод визуального в звуковое. Так мне более близки абстрактные партитуры, в которых работает цвет, линия, расположение объектов в пространстве листа.

К примеру, мы однажды играли прекрасную партитуру «Книга исчезнувших птиц"  Элины Лебедзе. Это было увлекательное исследование, как по облику птицы угадать её звучание.

— Почему-то очень много синего всегда и оттенки красного. Причём определённый оттенок синего и определенный оттенок красного, потому что у меня есть какая-то сильная зависимость от оттеночности конкретного цвета.

— Я не могу сказать, что я синестет. У меня нет этой связи, но есть ощущение цвета, как чего-то вибрирующего и обладающего большей проницаемостью. В свое время меня удивило явление сонолюминесценции, при котором возникает вспышка света в водной среде, если воздействовать на нее ультразвуковой волной. Это чудесный эффект, когда звук превращается в свет. 

— Да, у меня есть радикальная зависимость от цвета и звука, они влияют на моё настроение. Определённый цвет обоев может привести меня в состояние бешенства: психика говорит: «Нет, мы не будем здесь находиться!».

Если определенный цвет голубого, то я вспоминаю именно цианово-пыльный оттенок. Он у меня связан с городом, где я родилась, — Владивосток. Там в январе наступает не очень приятная погода: когда нет снега, сильный ветер, холодно, и на горизонте появляется пыльный, усталый и абсолютно бесчеловечный оттенок голубого цвета, который меня сковывает. А вот светящийся голубой меня вдохновляет. Один из самых значимых моих цветов — это фиолетовый, который возникает на границе вечерней зари вместе с градиентом розового. Это мой самый любимый цвет, в горах он особенно прекрасен.

— Наверное, назову эту тему так: тема нелинейности, дионисийской пляски на руинах рациональности, которая подразумевает личное откровение и преодоление. Это те темы, которые меня волнуют и вдохновляют. 

К примеру, в прошлом году это были две постановки. Первая в рамках фестиваля «Своды», посвящённая памяти. Это был очень мощный процесс проживания всех участников, которые делали этот перформанс. У каждого было своё ощущение, которое он хотел воплотить через рефлексию и подсознание. Мы воплощали идею через ритуальный танец, тишину и усталость, когда ты двигаешься в максимальном энергетическом состоянии и в конце происходит катарсис. И он не обязательно должен приносить радость, но он отпускает — в своем ужасе и страхе, встрече с новой истиной. Или, к примеру, постановка «Камень безумия» — название говорит само за себя. Это одна из моих любимых постановок, для которых я когда-либо писала музыку. Я буквально вынула сердце для нее. 

Мне важно в своём звуковом творчестве двигаться через не просто искренность, а раскрытие нового смысла, как будто я разбиваю скорлупу.

— По сути говоря, важно погрузить зрителя в состояние, а чтобы это сделать, нужно уметь самому проживать это состояние. Почему я выбрала работать со звуком и музыкой? Потому что хочется разорвать привычные нейронные связи: не визуализировать, не застревать в аффекте, избегать логоцентризма. Это мой личный вызов. Иногда я справляюсь с ним, но не всегда. Хочется быть «незамусоренным» проводником, но на пути передачи информации всегда возникают помехи. 

— Конечно. И в этом есть интересный акт отчуждения материала: ты в него положил зёрнышко, оно проросло, и сад даёт цветы, которые могут вырасти как угодно: и ветер их может сдуть, и землетрясение случится.

Музыкант и слушатель — это срощенное единство, но это единство становится уже больше, чем просто один музыкант, вкладывающий свои мысли в музыку, так как появляются совершенно новые грани. И здорово, когда в момент отчуждения эти грани смещаются. Это уже мне не принадлежит, а принадлежит звуковому опыту слушателя. И в этом есть своя красота.

Безусловно, она часто искажается. Но я стараюсь относиться к этому лояльно и милосердно, не загонять себя в какой-то пафос: «Я хотел вот это вложить, а в итоге меня все не поняли». То состояние, которое ты вложил в свое звучание, не обязано точно срезонировать со слушателем. Это открытый финал. 

— Мне кажется, что это невозможно. Это только внутренний опыт и открытость восприятия человека. Понятно, что можно предложить какие-то методички, но я против объяснительных записок. Мне кажется, это лишает человека собственного выбора. Ты приходишь и слушаешь — и это уже твой выбор, как ты к этому отнесешься. У каждого свой опыт наслушанности и своё представление о музыке. Кто-то слушает «Радио Ваня», кто-то — академическую музыку, и очевидно, что они по-разному воспримут одно и то же. И подготовить всех к новому звуковому опыту невозможно.

—Очень много разной музыки. Раньше я слушала в основном сложную, академическую, электронную, музыку независимых лейблов. Сейчас я не то чтобы всеядна, я принципиально не слушаю тяжёлую музыку, мне её физически сложно воспринимать, но я с удовольствием слушаю поп-музыку, если она хорошо сделана, музыку своих друзей, знакомых, современную академическую музыку и классическую.

Есть моменты, когда я слушаю музыку под рабочие задачи или в образовательных целях. Но есть и музыка, которая сопровождает меня, мои состояние. Своеобразный саундтрек к жизни. Многие люди думают, что я слушаю исключительно сложный академ или «умную» музыку, но, тем не менее, в моем плейлисте много так называемой человеческой музыки. Я достаточно много слушаю русской музыки. К примеру, мне очень нравится АИГЕЛ и по музыке, и по тексту. Мне нравится наблюдать, как русская инди-сцена развивается, появляется все больше качественной музыки. 

— Иоганн Себастьян Бах и Мортон Фельдман. Причём Бах повлиял на меня очень интересно. В детстве музыку Баха было слушать невозможно, но, когда я стала проживать её через игру, она для меня открылась совершенно по-другому. Я поняла, какой это портал в смыслы, которые можно считывать сейчас, насколько он повлиял на всю музыкальную культуру и по сей день влияет.
Мортон Фельдман — это особая история. О нем, конечно, много говорят, лично меня пугает и при этом восхищает его холодная чувственность — то, к чему я никогда не приближусь, но меня это всегда будоражит.

— В первую очередь хочется акцентировать внимание на чутком ухе Баха, слышащем метафизическую суть звука. Его внимание и строгость к мелодии, а также движение материала учит воспринимать материал как сложное целое. Во всем многообразии звуковых событий, его музыка воспринимается единым телом, архитектурным и устойчивым во всех измерениях. Его «Искусство фуги» можно назвать трактатом о взаимоотношениях вертикали (гармония) и горизонтали (мелодия). Если разбирать отдельно его мотивы, с ними можно как будто заигрывать в вариациях и интонациях, тренируя импровизационное мышление. Думаю, что музыка Баха по влиянию сродни «Поэтике» Аристотеля, которая заложила фундаментальные основы драматургии

— Когда хочется вернуть себе опору, ты идешь в древность. Не то чтобы она возвращает тебя к себе, а скорее — к величественной простоте и обретению смыслов. Сейчас в таком количестве материала настолько теряешься, что нужен внутренний сад и дом, в который ты придёшь и успокоишься. И это как раз и есть античность.

— Смотря, с какой стороны соприкасаться с ними. Если искать в античности рациональные смыслы, то да, логическая мысль требует усердного внимания. Но если античные тексты воспринимать, как поэтическое высказывание, может даже расслышать особый голос в них, то появляется возможность выстроить свой личный диалог.

— Я почему-то сразу вспомнила диалог Платона «Тимей».Это уже внутренний ДНК, который врос в мое сознание: какое-то деление прекрасного на аполлоническое и дионисийское. Ты можешь использовать подобное мышление в своем музыкальном высказывании, создавая сначала структуру, а потом подключая момент разрушения, игры, веселья, безумства, а потом снова пересобирать это в космический принцип.

К примеру, если говорить про античность — не философию, а античную мифологию, это принцип хаоса и космоса. Для меня это основа, которая всегда существует в моем сознании, когда я прикасаюсь к любому творчеству. Это способ мышления — понимание, что есть поле возможностей, которые существуют в хаотичных разных проявленностях, и энергия Эроса начинает сгущать и притягивать к себе все эти молекулы, собирая их в новую космическую определенность. Наверное, в античности меня больше всего привлекает это.

— Не могу сказать, что у меня есть чёткая граница. Я прихожу со звуком, который для меня актуален, мне важна команда, с которой я работаю и погружаюсь в проект. Наверное, для меня есть только разница в состоянии импровизации и в состоянии написания музыки. Но всё равно в конце концов я прихожу к одному знаменателю.

— Мне нравится существовать в разных жанрах — это позволяет смотреть на музыку более широко и не оставаться в привычном коконе. Это может быть соло-игра, импровизация с кем-то, музыка для перформанса или театра — внутри меня это всё очень разное, и каждый из этих опытов расширяет и наполняет. Это такой багаж, который накапливается и постепенно раскрывается всё шире и шире. Но одновременно он может и сужать какие-то случайные, «шальные» ответвления: ты начинаешь довольно четко понимать, чего хочешь.

Главное для меня — чтобы взаимодействие откликалось мне. Я не могу назвать конкретные темы, но вопрос формата, команды и места очень важен. Если у меня есть возможность раскрыться в конкретной команде, я иду туда, но если проект начинает ломать моё ДНК — я ухожу. Я не могу существовать в жёсткой песенной структуре, мне ближе доверительные инструментальные форматы, когда ты создаешь музыку прямо на сцене. Даже когда задан вектор, он не должен быть слишком строгим. И, наверное, поэтому мне так важен бэкграунд импровизации: когда в режиме реальной игры, создаешь совместную композицию, будучи открытым и внимательным ко всему происходящему, любуясь всеми звучащими бликами. 

— Больше всего мне близок проект «MEDIAPLAYS» в Центре Курёхина — я выступала там три раза. Мне нравится он своей междисциплинарностью и импровизационным форматом

— Личность очень интересная, одиозная, потрясающая, вызывающая вопросы — трикстер своего времени. Но музыку мне сложно слушать, для меня она в большей степени про концепт, нежели про музыкальное.

— Петербург — город портал, со своими лабиринтами и тайнами. Меня вдохновляет всегда переменчивое небо, темная вода рек и каналов. Здесь по-особенному чувствуется смена сезонов, быстрая весна, жгучее лето и затянувшаяся зима. Устав от городской среды можно уехать в пригород или на озера, любоваться суровой северной природой.
Именно в этом городе есть возможность найти свой способ самовыражения. Есть разные сцены и площадки, на которых можно воплотить свой замысел. Небольшие арт-пространства, такие как F5 / график шума или «аудиоклуб» открыты для независимых художников и музыкантов. 

— Коломна и набережная реки Пряжки. Здесь время замедляется, влажный воздух, близость к заливу, крики чаек и «поющие» верфи.