Интервью с дирижером Cергеем Бусловым: «Музыка побеждает равнодушие»

— Я помню самый первый момент своей жизни, связанный с музыкой: мне было где-то полтора-два года и я сидел перед телевизором, смотрел «Культуру», по которой показывали оперу. Конечно, для моей мамы и бабушки это было способом меня отвлечь, но я спокойно мог сидеть так два-три часа и просто слушать оперу перед телевизором. Потом в разговоре с бабушкой выяснилось, что это вообще было регулярным занятием. 
А далее, уже в три с половиной года, бабушка отвела меня в музыкальную школу. И благо, что тогда на возраст не смотрели —в три с половиной года я уже учился в музыкальной школе. Понятное дело, поначалу это было общее музыкальное развитие, но года в четыре-пять у меня уже появилось пианино, и я начал на нем заниматься. Наверное, с этого и началась моя музыкальная жизнь.

— Знаете, тут был забавный случай. Я помню, как нас начали спрашивать, кто на какой инструмент хочет идти, и я закричал: «Я на домру пойду!». Не знаю, почему я её выбрал — я вообще не представлял, что такое домра. Просто кричал: «Я пойду на балалайку или на домру». Но меня, так сказать, спасли от этого. Я хорошо отношусь к народным инструментам, но не очень люблю народную музыку, а мой педагог по фортепиано сказала: «Этот мальчик пойдёт ко мне». После этого мне купили пианино, и, наверное, большую часть своей жизни я так или иначе занимался фортепиано.

— В четвёртом классе в обычной школе у нас проходил конкурс, и меня спросили, чем я хочу заниматься в будущем, и я ответил, что хочу поступить в консерваторию.

— На самом деле я с детства чувствовал, что музыка — это что-то очень близкое мне. Конечно, в детстве я вряд ли мог осознанно понимать такие глобальные вещи, но именно на уровне ощущений чувствовал, что хочу заниматься музыкой и посвятить ей жизнь.При этом у меня были успехи в математике, физике и других предметах. Многие даже удивлялись, почему я решил поступать в музыкальный колледж, а не, например, в физико-математический институт. Но уже в девятом классе это был вполне осознанный выбор — выбор в пользу музыки.

— В музыкальной школе у нас был хор, который организовал директор. Позже он открыл кружок дирижирования, и я решил туда пойти. Мне тогда было лет двенадцать, и он предложил мне попробовать подирижировать хором. Конечно, это был не огромный оркестр, но именно тогда я впервые почувствовал музыку через движение, через своё тело, через дирижирование! Дальше я продолжил учиться как пианист, потом как органист, а параллельно уже начал профессионально заниматься дирижированием в консерватории.

— В тот момент мне просто было интересно. Ты один, перед тобой стоит тридцать человек, ты что-то им показываешь — и они это делают. Сегодня я понимаю, что я всегда мечтал заниматься дирижированием. Но мечта — всё-таки более абстрактное понятие. Хотя я считаю, что всё начинается с мечты, но она не всегда приводит к результату. Постепенно я начал понимать, что дирижирование для меня — это, наверное, наивысшая точка музыкального искусства. Потому что дирижёр переживает музыку своим телом. И вот это очень важное слово — «переживает». Он проживает музыку через тело, а с помощью рук передаёт жестом то, что чувствует, другим людям — оркестру. А в оркестре много музыкантов, и каждый из них воспринимает этот импульс. Мне нравится сравнивать это с электричеством: когда внутри тебя формируется напряжение, энергия, ты можешь передать её другому человеку даже без физического контакта. В дирижировании происходит примерно то же самое — через жест ты передаешь оркестру свои чувства, они их считывают, и мы вместе переживаем музыку. Эта общая энергия в итоге формирует произведение, которое уже вызывает отклик у слушателя.
С помощью дирижирования я могу очень остро переживать музыку и при этом делиться своими ощущениями с другими людьми. Мы с оркестрантами можем синхронизироваться и вместе создавать что-то новое.

— Тут очень важно вспомнить, что у каждого человека есть чувства. И музыка — одно из самых близких к человеческим чувствам понятий. Когда я читаю ноты, мне не обязательно слушать музыку. Я вижу нотную партитуру, но, поскольку я профессиональный музыкант, она уже начинает звучать у меня внутри. Эта музыка вызывает во мне чувства, они начинают как будто бурлить. И вот эти чувства как раз и становятся катализатором: внутри формируется энергия, которую хочется направить.
Мне раньше было недостаточно сольного исполнительства. Не хватало ещё большего выплеска, взаимодействия с людьми, именно самой передачи. Один человек может сделать что-то масштабное — это понятно. Но когда он объединяется с другими людьми, которые тоже хотят что-то создать, когда они обмениваются этой энергией, возникает гораздо более сильный эффект! Может быть, пример не самый удачный, но я бы сравнил это с ядерным взрывом. Есть катализатор, и происходит мощный выброс энергии — и вот примерно так я воспринимаю оркестр и дирижирование.

— Каждый музыкант по-разному переживает произведение, написанное композитором, потому что это связано с человеческим опытом. У нас есть виртуозы — например, дети-пианисты, которые прекрасно играют, но они не могут до конца раскрыть произведение с точки зрения его глубины, потому что у ребёнка нет того жизненного опыта, который есть, например, у сорокалетнего человека. Точно так же у сорокалетнего композитора будет совсем другой опыт, чем у восьмидесятилетнего. А музыка во многом отражает эти переживания и чувства.
Поэтому каждый дирижёр и каждый музыкант по-разному интерпретирует произведение. Конечно, есть определённые знания: нужно понимать особенности эпохи, знать, что такое барокко, романтизм и так далее. Но эти знания, мне кажется, стоят на втором плане по отношению к тому, что человек чувствует. Музыканту важно остро чувствовать. И, к сожалению, не каждый выпускник консерватории становится музыкантом в полном смысле этого слова.
Вот вы сегодня смотрите на небо, и вам вдруг хочется заплакать, потому что оно вас восхитило. Вот это и есть острое чувство. И человек, который способен испытывать такие ощущения и передавать их другим людям, может создать что-то может создать что-то настоящее.

— Да, в консерватории. Но это обучение больше про техническую базу. Как любому человеку нужно научиться говорить — есть определённый язык. Или научиться правильно держать вилку. Здесь то же самое: есть основные вещи, которым нужно научиться. Например, как может располагаться оркестр или в каком случае нужно изменить его состав, потому что иначе он будет звучать не так хорошо. Я бы даже сказал, что это не столько обучение, сколько передача определённого опыта, а потом ты в любом случае продолжаешь учиться. 
Я учился пять лет в консерватории, четыре года в колледже, а в общей сложности учусь уже примерно двадцать пять-шесть лет. Но это не значит, что моё обучение закончилось. После консерватории началось самое важное обучение, потому что в консерватории есть определенные ориентиры, а дальше их уже нет. Есть только один ориентир — твоя жизнь и то, как ты хочешь её построить. И здесь начинается самое важное музыкальное обучение.

— Грамотный педагог, на самом деле, учит человека раскрываться. Люди вообще сами по себе чувствующие существа, с этим нельзя поспорит, но кто-то более закрытый, кто-то менее, кто-то открытый человек. Педагог может раскрывать личность и помогать её формировать, особенно когда человеку 14–20 лет и личность только складывается. Он не должен быть таким титаном, который давит на эту личность, наоборот, помогает ей двигаться в нужном направлении благодаря своим знаниям и человеческому опыту. В этом плане педагог всё-таки помогает учиться чувствовать музыку. Но нельзя взять и научить человека чувствовать боль. Этому невозможно научить. Человек всё-таки сам должен найти ответ, как это сделать.

— У меня на самом деле была как раз противоположная ситуация: меня порой пытались немного притормозить. В жизни я довольно спокойный человек, но в музыкальной жизни — экспрессивный, эмоциональный и глубоко чувствующий.
Эмоций у меня было много, и их нужно было отбирать, понимать, как правильно сформировать. У меня не раз бывало, что из-за этого страдала техника на фортепиано, но я мог полностью завладеть какими-то чувствами, людьми. Но потом техника, естественно, наработалась. А чувства, то есть именно музыкальность — слава богу, у меня были.

— Тут есть две стороны. Одна из них — более техническая. Дирижёр, в принципе, как управляющий. И, к слову, это не самое важное в дирижировании. Но он действительно показывает, когда всем вступать. Оркестр бывает из 20 человек, бывает из 100, и всем нужно одновременно взять одну ноту и двигаться дальше. 
Но есть немного другая функция, о которой мы уже говорили, — создание атмосферы. Это может быть радость, например. Дирижёр показывает эту радость, и музыканты, глядя на него, чувствуют, как он передаёт эти импульсы. Или это может быть трагизм и так далее. Его задача — помимо всех базовых функций — наполнить музыку чем-то большим. Пусть это может довольно пафосно звучать, но дирижёр — как бог, который вдыхает душу в этот организм. Можно по-разному выразиться, но дирижёр приходит и своим опытом, умением, чувством и, прежде всего, своей энергией как бы дышит в него. И тогда оркестр начинает играть совершенно по-другому. 
В этом смысле мы можем увидеть, что один и тот же оркестр под управлением разных дирижёров будет играть по-разному. Потому что каждый дирижёр по-своему передаёт эту, так сказать, душу произведения.

— Я бы начал даже издалека. Мне ещё в детстве нравилось создавать коллективы. Грубо говоря, мы играли во дворе, и мне хотелось собрать команду, которая будет что-то делать. Не просто с кем-то подружиться или отдельно с кем-то общаться, а именно создать большой коллектив. Когда я начал заниматься музыкой, это желание постепенно стало развиваться. Ещё не было конкретных идей, самого коллектива тоже не было, но уже хотелось собрать людей, объединенных одним делом. Причём это может быть и разное дело, потому что искусство довольно многогранное.
Опять же, банально прозвучит, но для меня это как семья. Только семья огромная, в которой много разных людей. Не просто мама, папа, брат, сестра, а именно большой коллектив, который занимается искусством.
Человек с помощью музыки способен стать другим человеком. И вот из этой формулировки как раз возникает желание создать коллектив. Потому что в коллективе много людей, а это как минимум много мнений. Эти мнения и фантазии помогают создать нечто большее, чем способен создать один человек. Это огромная энергия, которая способна что-то менять. Самый простой пример: ни одна революция не была совершена одним человеком — это всегда множество людей. То же самое, если хочется перевернуть что-то внутри человека, чтобы он начал по-другому жить, то нужно много людей, сильная энергия.

— После концерта ты можешь выйти уже другим человеком, как будто тебя перепрошили — как какой-нибудь iPad или машину. Мы приходим на концерт одними людьми, проходит два часа — и мы уже другие. И тут заслуга еще самого “времени”- мы немного постарели, чуть стали мудрее, а концерт этому процессу помог.
Я бы сформулировал такой важный для себя тезис: музыка побеждает спокойствие. Она не делает человека равнодушным. Она вызывает в нём радость, тревогу, какой-то экстаз, даже созерцание.

— Когда мне было около двадцати лет — на самом деле, это уже девять лет назад, — я задался вопросом: «Зачем мне заниматься музыкой?». Понятное дело, в три года меня бабушка отдала в музыкальную школу. Я тогда не думал, зачем мне заниматься музыкой. Потом я начал мечтать заниматься музыкой. Я мечтал выступать в больших залах, выучить определённые произведения, подирижировать оркестром и так далее. Но вопрос «зачем мне заниматься музыкой?» всё равно оставался открытым.
И вот примерно в двадцать лет я начал задаваться им уже всерьёз, потому что к тому моменту научился хорошо играть и получил уже какой- то жизненный и музыкальный опыт. Я думал: «Почему я занимаюсь музыкой? Я хорошо готовлю, мог бы пойти работать поваром. Почему именно музыка?». И я поставил перед собой условие: если за годы обучения в консерватории я не найду на него ответ, то, может быть, даже прекращу заниматься этим делом. И вот я на самом деле нашёл ответ на этот вопрос!
Музыка делает людей счастливее, а жизнь — более счастливой и наполненной. После концерта люди выходят либо счастливыми — и я сам выхожу счастливым человеком, — либо музыка помогает им почувствовать жизнь. Неважно, будет это радость или печаль. Музыка бывает печальной, бывает трагичной, она помогает почувствовать эту остроту жизни и получить новые впечатления. Я хочу делать людей счастливыми, хочу дать им надежду, в каком-то смысле помочь им.
И тут возникает ещё один большой спор. Грубо говоря, без света мы сейчас не проживем. Без музыки — можем. Но если посмотреть на это более глобально, музыка живёт в человеке с самого начала его существования. Человек начинал петь, потому что у него были чувства, которые он хотел выразить. Поэтому музыка — одна из важных составляющих человеческой природы. Мы привыкли думать, что человек — прежде всего разумное существо. Но забываем, что он ещё и чувствующий. Практически всем, чем мы руководствуемся в жизни, мы так или иначе обязаны чувствам и эмоциям.
Я убеждён, что каждый может почувствовать и понять даже самую сложную музыку, но не каждый к этому готов. В этом, наверное, и возникает элитарность. Хотя чувства эти заложены в каждом человеке. И музыка способна помочь их открыть. После концерта человек может выйти и сделать какое-то маленькое дело, на которое раньше не решался. 

— Тут, на самом деле, всё очень сложно, потому что есть музыка барокко, Ренессанса, романтизма — и везде произведения совершенно разного характера. Прежде всего я стараюсь выбирать то, что сам хотел бы интерпретировать. То, что понимаю своими чувствами и чем готов поделиться.
Из этого уже формируется определенная концепция: что сегодня я хочу сказать человечеству. Допустим, у нас есть программа «Сквозь скорбь к свету». Уже в самом названии всё сказано, и от него формируется состав произведений. Иногда я нахожу произведения, которых раньше вообще не знал, но они подходят этой концепции. Наверное, в этом и заключается одна из идей.

— Понятное дело, что я не только классику слушаю. Допустим, есть хардкор-техно. Пять минут послушаешь — и уже какой-то транс. Я, например, утром, когда нахожусь в плохом настроении, включаю хардкор-техно, слушаю пять минут — и настроение поднимается. Я становлюсь другим человеком. То есть музыка действительно меняет человека, я на своём опыте это понимаю, поэтому и хочу рассказать об этом людям.
А если говорить о композиторах, которые на меня влияют, то, конечно, это Бах. Он доказал мне, что талант — это, конечно, предрасположенность, но огромное значение имеет трудолюбие. Он много работал, некоторые произведения изменял не один раз, и они становились лучше. Если бы он этого не делал, возможно, мы бы сейчас их не знали. 
Ещё один композитор — Густав Малер. Наверное, это мой любимейший композитор. Его невозможно слушать без слёз или остаться равнодушным. Моя любимая — Третья симфония, последняя часть. Я переслушивал её множество раз, и каждый раз возникают какие-то новые чувства. Причем пятнадцать лет назад я Малера не понимал. Я знал, что это грандиозный композитор, один из великих композиторов, изменивших мир симфонического искусства. Я его слушал, изучал, но не понимал, почему он мне, грубо говоря, не нравится. И вот это как раз к тому, что люди часто могут сказать: «Мне не нравится». Но иногда дело не в том, что нам действительно не нравится музыка, а в том, что мы её пока не понимаем. Иногда даже чувства не способны нам помочь, так как они до нас не доходят.
Ещё мне очень нравятся Пётр Ильич Чайковский, Игорь Стравинский… Композиторов, на самом деле, можно найти много.

— Да, я люблю барочную музыку. Я стал органистом благодаря барочной музыке, потому что понял, что только на органе смогу по-настоящему понять, что такое барочная музыка. Орган был одним из главных инструментов того времени. Но вместе с этим я понял, что музыка барокко — одна из самых чувствующих. Потому что там есть теория аффектов, то есть эмоций. Барочным композиторам было важно с помощью музыки вызвать у человека определенное чувство. Например, им нужно было передать тревогу — они брали нужный аккорд, и ты уже чувствуешь напряжение. Нужно было передать сладость, нежность — использовали другой аккорд, другую тональность, и возникал определенный аффект. И вот здесь, мне кажется, есть важное отличие от романтизма. Барочные композиторы пытались вызвать чувства у других людей. А романтики в большей степени пытались передать свои собственные чувства. Романтик мог подумать: «Мне сегодня плохо, меня разлюбили, я хочу написать такую музыку» — и начинал её писать. Конечно, это тоже влияет на слушателя и вызывает отклик, но в барокко сам этот отклик был во многом заложен в музыкальном языке.
Поэтому барочную музыку нужно играть немного по-другому. Это абсолютно другой язык. Это как английский язык и староанглийский: мы можем знать английский, но староанглийский всё равно придётся изучать отдельно, чтобы понять, что именно нам хотят сказать.

— Мы уже пережили эпоху барокко, эпоху романтизма и сейчас находимся вообще в другой стадии. Мы, по сути, продукты и создания, и распада прошлого. Но сам по себе я, конечно, более романтичный человек.

— Вот тут, знаете, возникает важный для меня ответ. В слове «АРХЕ» — начало. И это моя черта: если я за что-то берусь, я пытаюсь докопаться, откуда это произошло.Если мы берём произведение — допустим, оно было написано десять или двадцать лет назад, — я хочу понять, почему оно так написано. Не просто сыграть красиво или технически и поразить кого-то, а понять, почему это произведение вообще возникло в нашем мире. Откуда оно взялось? Почему композитор решил написать именно его? Ведь возможностей было много, но оно создано именно так и именно тогда.
Нельзя играть музыку, никогда не читав произведений — причём не только музыкальных, но и поэзии, прозы. Нельзя играть музыку, когда никогда не видел произведений художников. Также очень сильно влияет кино — я его обожаю. Оно меняет мышление, визуальность, а визуальность тоже помогает по-новому интерпретировать музыку. Мода тоже может влиять на вдохновение. Например, Александр Маккуин. То же самое с показами Chanel, Gucci, особенно двухтысячных годов, которые производили фурор. Все эти вещи очень связаны и помогают по-другому интерпретировать музыкальное произведение. 
Для меня жизнь — это, наверное, самое большое искусство. Она способна менять человека. Поэтому важно слушать, читать, смотреть и вообще наблюдать за всем, что происходит вокруг. Вообще, музыканту важно порой слушать не классику, а, например, рок.

— Это очень важно — быть многогранным человеком, всё впитывать и порой отказываться от красивого. Потому что красота — самое простое понятие: это когда приятно. Но красота не всегда приятна. И музыка не всегда приятна.

Композиторы пишут о смерти. Например, одна из самых знаменитых симфоний Чайковского — Симфония № 6 «Патетическая» — заканчивается совершенно трагически, буквально уходом в тишину.
А есть «Щелкунчик», который мы все знаем как “новогоднее торжество”, что-то праздничное, сказочное. Но во время работы над балетом Чайковский потерял свою любимую сестру Александру, и эта смерть очень сильно его потрясла. Особенно интересно в этом контексте знаменитое Pas de deux: за его внешней красотой скрывается огромный драматизм. Поэтому то, что мы привыкли воспринимать просто как красивую праздничную музыку, может открываться совершенно иначе, когда знаешь, что происходило с композитором в этот момент.
Поэтому важно не только чувствовать музыку, но и знать, что за ней стоит.

— Я бы сказал, что один из моих любимых зарубежных режиссеров — Дэвид Линч. Из российских — Алексей Балабанов. Он, кстати, один из тех режиссеров, у которых может быть очень странная, не всегда приятная атмосфера, но он снимает так, что ты прямо погружаешься в происходящее.
Есть такие фильмы, которые считаются великими, но меня они вообще не трогают. Например, я не очень люблю Нолана. Все восхваляют «Интерстеллар», «Опенгеймера» — хорошие фильмы, я их смотрел, но мне было скучно. Мне как будто не хватило чего-то настоящего. Тот же Балабанов — с первых же минут ты видишь, как люди переживают все происходящее. Именно буквально это слово надо воспринимать: переживают. Они сквозь себя всё это проживают.
Мне также интересны Франсуа Озон, Федерико Феллини, Билли Уайлдер. Я люблю ретроспективу. «Бульвар Сансет» — мой любимый фильм, я раз пять его пересматривал. Мне нравится и «Дом, который построил Джек». Он провокационный, напряженный, именно это меня очень цепляет. Ещё мне интересна Рената Литвинова. Ларс фон Триер интересный режиссёр. У него очень разные фильмы, и здесь, опять же, важны эпохи, в которых они создавались. Я почти все его фильмы пересмотрел, и многие меня действительно трогали — порой мне хотелось плакать от того, что там происходило, хотя ситуации могут быть довольно банальными.
Ну и, конечно, Тарковский. Там уже нужно именно интеллектуально погружаться. У него сложный язык, и чувства работают немного иначе. Но это очень любопытный режиссёр, которого точно стоит смотреть.
Вообще, о кинематографе можно целый час говорить.

— Прежде всего, наверное, это вода. Любая набережная, где дует сильный ветер, предвестник шторма. Меня это вдохновляет, потому что я чувствую стихию. Когда брызгает дождь, ты стоишь на берегу Невы или Фонтанки и просто ощущаешь настроение природы. Люблю Смоленское кладбище — тихое, вдохновляющее место с памятниками. И тишина для меня — это, кстати, один из самых больших экстазов. В какой-то момент я задумался: есть музыка, есть изобразительное искусство, которое мы воспринимаем глазами, есть стихи, которые мы читаем или слышим. А мне захотелось понять, существует ли такое состояние человека, когда ему не нужно ни слышать, ни видеть? Когда искусство это нечто, что тебя буквально разрывает. Мне кажется, в состоянии тишины есть что-то, что может довести человека до этого экстаза. И это одна из моих целей — именно поэтому я занимаюсь музыкой и искусством. Потому что музыка, конечно, ближе всего к этому состоянию, но порой тишина может гораздо громче сказать о чём-то, чем самое большое фортиссимо в музыке. Пока я не нашёл ответа на этот вопрос. 
А ещё я люблю ночной Петербург. Не только потому, что ночью мало людей, а потому, что в темноте как будто оголяется что-то интимное. Есть Невский проспект: когда ты идёшь по нему, всё понятно, всё видно. А потом чуть-чуть сворачиваешь во двор, идёшь параллельно Невскому — и там уже совершенно в другом мире. Я недавно специально ходил по городу и искал новые пути. И вот это меня очень вдохновляет, потому что в Петербурге скрыто очень много. Есть фасад, а есть внутренне пространство, которое спрятано в дворах.

— То, что сейчас у нас есть, — это, наверное, один процент от того, что я хотел бы иметь. Это самое начало. Чтобы родился человек, нужно девять месяцев побыть в утробе матери. Это довольно долго: человек ещё не родился, но уже начал зарождаться. Вот в этом плане мы сейчас находимся в таком зародыше. Может быть, скоро родимся. Процессы уже идут: формируется какая-то личность, коллектив. Я надеюсь, что наш оркестр сформируется гораздо раньше, чем за двадцать лет, но планы действительно большие! Я хочу создать отдельную институцию, большой музыкальный коллектив, а оркестр — это только его основа.
Мы хотим постепенно разрастаться и приходить к более масштабным составам. Есть орган, фортепиано, камерная музыка — вся эта многогранность позволяет по-разному говорить о человеке, потому что человек сам по себе многогранен и у него есть множество откликов. Если представить развитие во времени, то лет через пять я хотел бы уже иметь какой-то дом —ARCHE оркестр, ARCHE музыкальный коллектив. Не просто пространство, где проходят концерты, а именно отдельный дом.
Лет через десять я могу представить это как отдельную петербургскую составляющую культурной жизни, о которой знают. Не потому, что мне нужно какое-то признание, а потому, что там происходят удивительные вещи: концерты, перформансы, которые способны менять человека, его личность, давать ему новые знания.
То, что сейчас происходит, — это абсолютно не конечный итог, а начало новой жизни. Жизнь довольно быстрая: рождение и смерть. И всё, что мы можем сделать, — оставить после себя что-то. Меня через сто лет, скорее всего, уже не будет. Но то, что я сейчас делаю и что в будущем сможет менять людей, останется. И этот отпечаток в истории, возможно, поможет кому-то через много лет что-то почувствовать, понять или увидеть по-другому.
Вот это, мне кажется, и есть самая главная цель нашего оркестра и меня — оставить какой-то след в этой жизни для будущего, которое сможет его увидеть и воспринять.