Одиссея: искусство сдержек и противовесов

«Одиссея» Кристофера Нолана устроена по такому же принципу: она полна противоречий, потому что почти все из аспектов фильма расположены на разных идейных и эстетических полюсах. Античность противоречит современности, оригинал вступает в конфликт с интерпретацией, а эпос о богах и чудовищах не соответствует привычному реалистическому подходу режиссера. Фильм то играет в динамизм современности, превращая Одиссею в яркий аттракцион, то находит место для остановки на передышку и рефлексию. Экранизация эпоса Гомера не следует канону в точности, но и не занимается его радикальным переосмыслением. В нем всегда находится центральная точка, не позволяющая ленте упасть ни в одну из крайностей, и сейчас мы погрузимся в эту хитрую систему лавирования, изобретенную Кристофером Ноланом. 

«Одиссея» получила немало критики. Режиссеру досталось и от сторонников хрестоматийных экранизаций за отход от оригинала, и  от адептов переосмысления классики за недостаточное новаторство. Но чем же он так не угодил и тем и тем?

Первым и основополагающим нововведением в нолановской «Одиссее» в сравнении с предыдущими экранизациями Гомера стало обращение к современному переводу поэмы. Это может показаться незначительной деталью, но на деле это сценарное решение сильно повлияло на посыл фильма. Эмили Уилсон в 2017 году стала первой женщиной, переложившей «Одиссею» на английский язык. Ее версия получилась более лояльной к современному читателю. Она очистила текст от налёта старины и литературных штампов, свойственных предыдущим переводам. Уилсон строка в строку следует ритму гомеровской поэмы, не утяжеляя текст лишними метафорами и эпитетами. Важно и то, что в этом переводе появилось указание на реальное положение дел в античном обществе, которое обходили стороной предыдущие переводчики. Так, в работе Уилсон девушки из «служанок» превращаются в «рабынь». Новый подход делает систему угнетения видимой и не позволяет обойти этический вопрос последствий Троянской войны стороной. 

В любви именно к этому переводу признавался Кристофер Нолан в интервью. Однако взаимной симпатии не случилось. Уилсон фильм не оценила и в своей негативной рецензии отметила картонные женские образы, общую поверхностность ленты и упрощение гомеровского оригинала ради эффектности блокбастера. Действительно, Кристофер Нолан не изменяет себе и дает зрителям то, за что его и любят — масштаб, почти что гигантомахию. При этом нельзя сказать, что это заслуга или выдумка режиссера, тот же размах свойственен и самому эпосу Гомера. Трудно экранизировать десять лет пути Одиссея от Трои до Итаки на экране, не показывая долгие и изнуряющие странствия героя по миру, встречи с чудовищами и грандиозные сражения. 

И все же, режиссер не копирует поэму точь в точь, за что ему тоже досталось от критиков. Например, чтобы сделать Антиноя, персонажа Роберта Паттинсона, сложнее и интереснее, в сюжет было введено новое действующее лицо. Герой в исполнении Эллиота Пейджа, Синон, отсутствовал в эпосе Гомера и перекочевал в фильм из «Энеиды» Вергилия. Несмотря на такие мелкие нововведения, глобальных сюрпризов-Троянских коней, радикально ломающих фактуру поэмы или противоречащих ей, не случилось. Все классические эпизоды (циклоп Полифем, сирены, остров Калипсо и так далее) остаются на месте. Даже нелинейное повествование, туда-сюда бросающее зрителя по хронологии странствий Одиссея, не делает структуру фильма значительно запутаннее. 

Фильмы Кристофера Нолана стабильно впечатляют своей технической стороной. С первых анонсов «Одиссеи» в медиа начали говорить о сотрудничестве режиссера с IMAX и оборудовании нового поколения, на которое снята лента. Специально для Кристофера Нолана и его нового фильма была разработана 70-миллиметровая пленочная камера Keighley (названа в честь Дэвида Кейли, бывшего директора по качеству IMAX). Ее технические особенности позволяют записывать синхронные диалоги прямо на площадке, без дальнейшей перезаписи голоса актерами. Поражает масштаб съемок: на них было потрачено более шестисот тысяч метров кинопленки.

На этапе производства родилось еще одно противоречие «Одиссеи». Техническое новаторство IMAX сочетается с нежеланием режиссера обращаться к новым технологиям кинопроизводства. В промо-кампании ленты не раз подчеркивался факт, что команда фильма отказалась от компьютерной графики. При таком размахе это кажется практически невозможным, но Нолан, пускай и держит руку на пульсе обновлений в сфере кинооборудования, продолжает быть сторонником «старой школы» и бороться за «магию кино» как таковую. Для съемок были созданы Троянский конь в натуральную величину, шестиметровая кукла-аниматроник циклопа Полифема и пластичные фигуры свиней для эпизода с колдуньей Цирцеей. От хромакея тоже отказались: морские эпизоды ставились на открытой воде, а декорации либо возводили с нуля, либо снимали на территории объектов культурного наследия и рядом с ними.

Система сдержек и противовесов работает и в обращении с античной эстетикой. С момента публикации первых кадров со съемок фильм не переставали критиковать за историческую неточность. Кажется, 2026 год в большом кино станет годом кэмпа и/или культурного палимпсеста: самые громкие ленты, «Грозовой перевал» и «Одиссея», не стесняются экспериментов с костюмами и общими визуальными решениями, не соответствующими эпохе. 

Суть этого метода остается одной и той же, вопрос лишь в том, с какой степенью серьезности он используется и насколько смелые эксперименты позволяют себе создатели. В отличие от «Грозового перевала», разношерстного кэмп-коллажа, Нолан выбирает устоявшийся в популярном кино подход к отражению античности на экране, без предельной исторической точности, но и без радикального творческого новаторства. Костюмы в фильме будто созданы для того, чтобы «не отсвечивать» и не перетягивать на себя внимание зрителей с сюжета. Цех костюмеров создал более пяти тысяч нарядов, работая с натуральными материалами и красителями, чтобы создать образы, которые одновременно и были бы похожи на реальные костюмы гомеровской эпохи и не были бы настолько историчными, что казались бы сегодняшнему зрителю непривычными. 

Для каждого героя были продуманы отдельные детали: у демонстративного Антиноя в наряде присутствует мех гепарда, воротник наряда смелой Пенелопы напоминает доспехи, а костюм Зендеи с его струящимися, но неброскими тканями, заставляет зрителя сомневаться, богиня она или лишь олицетворение совести героя. Все в соответствии с тем, что и было задумано режиссером. Но несколько эксперминтов команда себе позволила и придумала нечто колоссально выбивающееся из общей визуальной канвы, чтобы дополнить глобальный посыл фильма. Такой находкой стал, например, образ царя Агамемнона, которого уже успели сравнить с Дартом Вейдером.

Баланс между новаторством и классикой проявляется и в мелочах. Так, дань уважения традиции была отдана в саундтреке, тепло встреченном аудиторией. Композитор Людвиг Йоранссон записал саундтрек с использованием реконструированных древних инструментов, от лир до бронзовых ударных и двойных авлосов. Однако даже с музыкой режиссер позволяет себе небольшую шалость, обращенную к современникам. В первой сцене фильма, где на пиру скандируют песнь о победах Одиссея в Трое, появляется рэпер Трэвис Скотт. Можно сказать, что музыкант здесь выступает современной вариацией самого Гомера. Автор поэмы, как и рэперы в XXI веке, являлся не только талантливым поэтом, но и сборщиком народных сказаний, отражающих реальность вокруг. 
Финализируя рассуждение о балансе «Одиссеи» между каноном и современностью можно сказать, что Кристофер Нолан создал произведение вне времени. Базирование сценария на переводе Эмили Уилсон и технические решения делают гомеровский эпос более понятным и актуальным современному зрителю. При этом фильм обходится без стопроцентного осовременивания эпоса, обходясь лишь полумерами. 

Экранизировать многостраничный эпос в полном соответствии с оригиналом невозможно. Когда автор решается работать с таким масштабным литературным произведением, ему волей-неволей приходится задумываться об акцентах и выбирать основной фокус. Античные люди не были настолько погружены в психологию, насколько наши современники. Их внимание привлекали внешние обстоятельства и события, ответственность за которые находилась в лапах рока и божественного провидения. Кристофер Нолан же решает пойти окольными путями: через воспоминания о путешествии до Итаки повествование погружает зрителей во внутренние переживания и рефлексию героя. 

Поэма Гомера прославляет своего героя как находчивого человека и лидера, способного принимать непростые решения. В оригинале Одиссей — великий комбинатор античности, потомок бога плутовства и хитрости  Гермеса. Потому мечу он предпочитает смекалку и дипломатию. Нолановский же протагонист представляется не коварным героем (недаром эпизод со словесным обманом циклопа Полифема отсутствует в фильме), но человеком, травмированным войной и разлукой с родиной, домом, семьей. Этот акцент режиссер подсмотрел в переводе Эмили Уилсон: под ее пером из «хитроумного» Одиссей превращается в «complicated», то есть сложного, комплексного и неоднозначного персонажа, которых так любит Нолан. Хотя фильм начинается со сцены воспевания подвигов Одиссея на пиру, на протяжении трех часов зрителю предстоит узнать об изнанке этой славы и тяжести его личного бремени ветерана Троянской войны.

Два самых ярких образа фильма становятся апофеозом всего, что (анти?)герой пережил во время Троянской войны, разделившей его судьбу на до и после. Речь, разумеется, о Троянском коне и попранной статуе Афины. Создание первого стало началом конца старого мира, где свято чтится Закон Зевса, обязующий хозяина принимать всякого гостя, и наоборот. Одиссей старается жить в соответствии с принципом уважения ко всему живому. Он всегда натягивает тетиву прежде, чем запустить стрелу во время охоты, ведь потенциальная жертва должна быть предупреждена о выстреле. Трагедия героя заключается в том, что Одиссей с его идеализмом стал автором идеи подарка троянцам. Именно Троянский конь разрушил всё привычное Бронзовому веку: если раньше схватка была жестокой, но честной, теперь же в ход идут любые методы, полностью подрывающие доверие людей друг к другу.

Хотя режиссер не раз говорил, что видит в Одиссее противоречивого героя, многие критики, даже сама переводчица Эмили Уилсон, не нашли подтверждения этих слов в фильме. Вечно грустноглазый и серьезный герой Мэтта Дэймона будто списан с методички по отображению персонажей с посттравматическим стрессовым расстройством на экране: флэшбеки, навязчивые воспоминания, самокритика. Нолановский Одиссей настолько травмирован и замучен чувством вины, что берет ответственность за переустройство всего мира целиком на себя в одиночку. Возможно, здесь стоит вспомнить понятие «пафос» из античной литературы и риторики — передачи событий через пиковые эмоциональные состояния, эстетику страдания, страсти и душевного надлома. Действительно, герою не хватает красок иных, не только печально-синих оттенков. 

Хотя недостатком комплексности характера страдает не только Одиссей. Каждый из персонажей отыгрывает в одном регистре, будто нося маску из античного театра, отражающую конкретную эмоцию: Антиной (Роберт Паттинсон) показан каноничным злодеем, готовым обманывать и как угодно умасливать других ради своей цели, совесть-Афина (Зендея) молча преследует героя по пятам, а линия Телемаха (Том Холланд) и вовсе брошена на полпути. Лишь Пенелопа (Энн Хэтэуэй) представляется хоть сколько-нибудь поли-тональной героиней с широтой эмоциональных проявлений. Она не только мудрая мать и верная жена, ждущая своего мужа, но и правительница Итаки. Она удерживает власть в своих руках более двадцати лет и не стесняется на это указывать, если кто-то в ней сомневается. 
Режиссер хотел добавить неоднозначности характерам при помощи деталей, но получилось это у него или нет — вопрос открытый.

Следующая остановка на пути до Итаки — извечный конфликт этики против эстетики. Масштаб проекта неизбежно породил многочисленные скандалы. Пожалуй, главный из них был посвящен теме кастинга и выбора актеров. Сторонники канона критиковали конкретные выборы, вроде Лупиты Нионго на роль «прекраснокудрой и лилейнорукой» Елены Троянской. Другая же сторона обращала внимание на поверхностный выбор актеров, основывающийся в первую очередь на их популярности, а также отмечала отсутствие в касте актеров греческого происхождения. 

«Одиссея» попалась и на теме территориальных конфронтаций. Часть съемок проходила в районе города Дахла в Западной Сахаре. Этот регион ООН считает несамоуправляющейся территорией, которую контролирует Марокко против воли местного населения. Активисты и ряд кинематографистов призывали байкотировать фильм Нолана, но это не помешало кассовому успеху фильма.

Даже пресс-тур «Одиссеи» с виральным метод-дрессингом Зендеи не обошелся без скандала. К осовремениванию древности у СМИ и общественности возникло немало этических вопросов. На премьере в Лондоне на актрисе были надеты серьги возрастом более двух тысяч лет из Зивийского клада, обнаруженного в Иране. 

И хотя компания, сделавшая к ним современную оправу, заявляет, что крепление не повреждает оригинальные золотые диски, сообщество искусствоведов, археологов и историков такой подход не оценило. Кроме критики физического вмешательства в объект, отметили и невнимательность отношения к контексту: предмет, имевший для древних сакральное значение, превратили в обычное украшение. Вспомнили и то, что Зивийский клад в свое время подвергся разграблению. Специалисты из сферы искусства считают, что такие «провенансы селебрити» в объектах культурного наследия с сомнительной репутацией запускают опасную цепочку, ведущую к увеличению числа нелегальных раскопок и взрыву спроса на черном рынке искусства.

Наконец, много разговоров было и о самом выборе  IMAX 70 мм. Режиссер настоял на съемке фильма на пленочных камерах, формат которых не поддерживается большинством кинотеатров. Получить опыт просмотра, который бы соответствовал тому, какой ленту задумывал сам Нолан, смогли немногие. «Одиссея» в IMAX сделала поход в кино привилегией, доступной немногим. Зато выбранный формат породил волну мемов про просмотр фильма таким образом, каким это «предполагал» Нолан, в самых абсурдных местах и на самых неожиданных устройствах: на часах, холодильниках и даже на допотопной Nokia 3310. Все, что не убивает настоящих киноманов, делает их лишь смешнее.

Перед командой «Одиссеи» стояла непростая задача: не только собрать цельный фильм на основе признанного шедевра литературы и не превратить его в простое перечисление эпизодов, но и сделать странствия до Итаки нескучными для зрителя.

Однако кажется, что привычные Нолану динамика операторской работы и монтажа в этот раз проседают под тяжестью оригинала. Зрители отмечают, что несмотря на культовость многих эпизодов для мировой культуры и трехчасовой хронометраж, врезающихся в память эпизодов в фильме практически нет. После просмотра со зрителями остается ощущение монументальности античной скульптуры, но по сути герои просто перемещаются между красивыми морскими или островными пейзажами. 

Впервые у режиссера экшен-сцены проигрывают драме. Лицо тоскующего Мэтта Деймона в сочетании с заунывным саундтреком не запомнить невозможно, в отличие от ключевых эпизодов фильма. То тут, то там в сценах сражений все скатывается в пересоленную и передержанную на огне хронометража кашу, где не ясно, где чье копье, а где чья пята, кто с кем дерется, а кто уже повержен. 

Кульминацией тяжести «Одиссеи» становится образ Агамемнона. В мире без богов античных страх перед роком, монументальную скульптуру Зевса работы Фидия, заменяет царь-полководец. У Нолана он стал идеальным воплощением старого мира, готового пожертвовать всем ради военной славы. Но сам грандиозный символ выглядит карикатурно-пугающе и в сюжете является недвижимым монументом, который существует лишь для того, чтобы напрягать одним своим видом.

Кристофер Нолан считается адептом реалистического подхода в кино. И в «Одиссее» он ему не изменяет. 

В мире Нолана существуют лишь чудовища, и в динамике кино они пугают сильнее, чем в статике литературы. Если учесть, что Сцилла и Харибда были списаны с реальных локаций, реалистический подход Нолана здесь тоже выигрывает. Древних мореплавателей пугал сложный участок Мессинского пролива, который разделяет Сицилию и материковую часть Италии. Ощутимые течения и водовороты унесли немало жизней и режиссер предельно точно передает смертельную опасность, при которой невозможно спасти всех и в любом случае придется кем-то или чем-то жертвовать. 
Подобный реализм Нолана упускает ключевой для сознания античного человека страх перед Богами и роком. Здесь не так боязно перейти дорогу божеству в теле человека, как быть разорванным циклопом или сиреной. Все страхи становятся предельно материальными: огромные лестригоны-скандинавы и их обманчивый лес, Сцилла и Харибда, пугающие в первую очередь как стихия. 

Однако отсутствие богов в фильме было, разумеется, осознанным шагом и ключевой частью посыла режиссера. В мире чудовищ не получится переложить ответственность на рок или провидение свыше, вся тяжесть принятых решений падает на плечи героев, в особенности Одиссея. И в этом фильм в очередной раз обманывает зрительские ожидания: те, кто хотел увидеть эпос-аттракцион о странствии до Итаки, по итогу получили психологический портрет эпохи в лице ее грустноглазого (анти?)героя. Зрители наткнулись на перекроенный гомеровский материал, где древний воин Одиссей становится понятен современному человеку именно благодаря психологическому фокусу фильма. 

В гомеровской поэме люди были лишь марионетками в руках богов, которые могли то благоволить героям, то вставлять им палки в колеса. Нолан же убирает их из уравнения. Отказываясь от божественного вмешательства, Нолан лишает зрителя утешительной иллюзии. И факт, что единственный автор своей истории это само человечество, одновременно пугает и освобождает.

У Гомера наступление новой эпохи было положительным ознаменованием — на смену грубой силе и жестокости пришли хитрость, тактика и дипломатия. У Нолана же Троянская война положила начало конца. В 2026 году очередная экранизация классического эпоса нужна для того, чтобы зритель посмотрел на себя со стороны. Главный вопрос, который ставит режиссер: неужели морской народ — это мы сами? Варвары, которые как зараза распространяют по миру новые жестокие правила, оказались ближе, чем представлялось.
Кристофер Нолан, один из самых влиятельных голосов современности от мира искусства, занимается консолидацией всех и вся через простые истины и понятный каждому язык кино. Через систему сдержек и противовесов режиссер создал фильм, которому свойственны одновременно эпичность и психологичность, технологичность и рукотворность. Но важнее то, что «Одиссея» лишает зрителя привычных утешений мифа: боги молчат, герои ошибаются и несут на своих плечах всю тяжесть собственных решений. Постановщик не стесняется показывать, что войны смертельны как для людей, так и для целых цивилизаций. И не важно, кто оказался победителем, а кто проигравшим. 

«Одиссея» стала не просто адаптацией гомеровского эпоса, но ответом на тревоги современности в классицистической упаковке. Кристоферу Нолану важна не столько сама история Одиссея, сколько обращение к тектоническим сдвигам в устройстве мира вокруг него. Режиссер политизирует миф и превращает судьбу протагониста в универсальное сказание об обществе, забывшем свои фундаментальные ценности. По Нолану, пока человечество их не зазубрит, оно будет вечно повторять одни и те же ошибки, неся на себе разрушительное бремя их тяжести.
Можно критиковать режиссерский подход, отдельные решения, упрощение и уплощение, но спорить с посылом фильма невозможно: нам действительно не плевать, если мы войдём в историю как варвары. Да будет так.