Константин Хабенский о гастролях МХТ в Петербурге и роли Мольера

— Да, в прошлом году мы показывали этот спектакль на гастролях, играли его на площадке Александринки. Он произвёл сильное впечатление на зрителей — это действительно очень тонкая и трогательная работа, основанная на прекрасной литературе Эдуарда Степановича. Но для нас было важно представить его именно на той сцене, где Кочергин проработал более полувека. Сегодня он будет в зале, будет смотреть спектакль, и я даже не берусь предположить, какие эмоции это у него вызовет. По большому счёту, этот показ — своего рода подарок и ему тоже. Он это заслужил своим многолетним служением.

— Мне кажется, это в природе любого человека — а тем более русского — уметь видеть свет, несмотря ни на какие обстоятельства. Знаете, сегодня я, например, нашёл рисунки своего деда. Он был архитектором, много строил в Севастополе — жилые дома и другие здания. И вот среди его работ есть рисунки Ленинграда, датированные 1937 годом

— Идея возникла довольно просто — от картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Мы ведь все с ней сталкиваемся еще со школы: видим её в учебниках истории, на уроках, в музеях. И вот однажды я снова на неё наткнулся и подумал: это же люди, у которых были планы на завтра. И тогда возникла мысль — попробовать рассказать такую историю. Мы начали обсуждать её с Сашей и решили написать её в сказочной форме. Почему именно сказочной? Потому что в этой истории есть не только люди, но и животные, которые живут рядом с нами. У них тоже есть свои мысли, свои чувства, свои представления о завтрашнем дне. Так появилась история про жителей большого дома — людей, которые мечтают, ссорятся, мирятся, откладывают важные слова и решения на потом. Но это «потом» — кто знает, наступит ли оно? Хотя, конечно, всем хочется верить, что наступит.

Сказочная форма дала нам свободу: в ней и актёры, и «животный мир» существуют в более условном пространстве, где можно позволить себе гораздо больше. При этом мы говорим о довольно простых вещах — о том, что не стоит откладывать на завтра важные слова и поступки, которые могут сделать счастливыми людей рядом с нами. Если бы это была прямая драма или мелодрама, это, возможно, звучало бы слишком пафосно. А здесь такая форма как будто нас самих немного страхует. 

Конечно, сценическая версия, которая идёт в двух действиях с антрактом, во многом глубже киноверсии. Для кино нам пришлось многое сократить, уплотнить — чтобы удержать зрителя, привыкшего к современному темпу и монтажу. А театральная версия не торопится — и в этом её особая ценность.

— Когда в одном месте собирается большое количество талантливых творческих людей, неизбежно возникает бардак. Поэтому самой сложной задачей было правильно организовать репетиционный процесс. Как только нам удалось выстроить чёткую структуру — разделить работу по «квартирам», по комнатам, — всё сразу стало приносить радость. Дальше это уже было настоящее удовольствие: работать в такой насыщенной, талантливой среде, с прекрасными коллегами — это, конечно, большое счастье.

— Поскольку мы проводили юность в Петербурге примерно в одно время, я почти уверен, что мы могли пересекаться в студенческие годы — в каких-то общих компаниях. Но тогда, видимо, у меня были другие ориентиры, и его музыку я для себя не открыл. По-настоящему это произошло уже позже, когда я работал над «Чайкой». Тогда Сергей Васильев — человек, который фактически собрал и сохранил всё наследие Гавриила Лубнина, записал и выпустил его альбомы, — показал мне несколько треков. И я буквально влюбился в эту музыку.

Получается, что в юности я её пропустил, но позже она попала в очень точную точку — на уже подготовленную почву. И тогда стало понятно, что именно эти песни должны прозвучать в материале, который мы делали вместе с Сашей. При этом меня по-настоящему удивляет, что он до сих пор не так широко известен по всей стране. И, наверное, через спектакль и фильм хочется познакомить зрителей с его творчеством — потому что это очень пронзительная и честная музыка.

— Это решение Аллы Михайловны Сигаловой, режиссёра спектакля, и я отношусь к нему с уважением. На мой взгляд, изменение названия никоим образом не влияет на суть и содержание постановки. Спектакль остаётся тем же — ярким, изобретательным, с мощной сценографией Маши Трегубовой. Конечно, название задаёт определённую интонацию, но сама история от этого не меняется.
Премьера действительно вызвала большой ажиотаж, и до сих пор спектакль идёт с аншлагами. Это, прежде всего, очень зрелищная постановка: сцены сменяются, пространство трансформируется, всё работает на эффект. Наверное, это тот самый жанр «большого», в хорошем смысле буржуазного театра, когда красивые люди приходят в зрительный зал и видят, соответственно, зеркально красивых актрис, которые соответствуют зрителю.

— Да, безусловно, это было важно. Этот спектакль — не сюжетный в привычном смысле, он существует как особое размышление, очень точно и тонко написанное Евгением Гришковцом. Это история о нашем детстве. Зритель любого возраста, приходя на этот спектакль, через своеобразный «психологический разбор» персонажей Винни-Пуха — Пятачка, Ослика, Совы — постепенно погружается в собственные воспоминания. Это очень интересный приём: через знакомых с детства героев мы вдруг начинаем лучше понимать и себя. 

В какой-то момент эта почти лекционная форма превращается в личный опыт — и человек выходит из зала немного счастливее, потому что вспомнил своё детство. А ведь, на мой взгляд, человек, который забывает свое детство, теряет важную часть самого себя. Поэтому здесь, благодаря тексту, актерским работам и самому подходу, возникает маленькое, но настоящее чудо. Мне кажется, у этого спектакля нет срока годности. Если вдруг он перестанет откликаться зрителю, это будет означать, что что-то изменилось в нас самих.

— Да, из этой мастерской выходят очень талантливые люди, я думаю.
Мне очень нравится то, что делает Андрей Гончаров. Сейчас мы, например, все с большим интересом ждём его новую работу на основной сцене — «Гамлета». Там собралась сильная, талантливая команда, и, честно говоря, я не вижу никаких предпосылок к тому, чтобы это не стало серьезным художественным событием. Андрей обладает редким качеством: он умеет создавать на сцене собственный мир и втягивать в него зрителя — при этом не заигрывая с ним, не прибегая к лёгким или очевидным приёмам. Он как будто держит небольшую дистанцию: сначала показывает свою картину, а потом словно обращается к залу — «Вы уже с нами? Тогда добро пожаловать».Мне очень близка такая режиссёрская позиция.

Он же ещё врач, по первой своей профессии. Возможно, это оттуда.

— Всё, что связано с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, так или иначе является знаковым. В первую очередь — для читателя, зрителя, для любого человека, который соприкасается с его произведениями. И, конечно, для Художественного театра, с которым Булгаков был напрямую связан. Поэтому да — безусловно, это важное и знаковое событие.

— Я бы всё-таки назвал это именно эстафетой, но не преемственностью. Эстафета — это когда роль в разное время переходит от одного актёра к другому, и ты волей-неволей оказываешься в этом ряду. Ефремов играл, Табаков играл — теперь эта роль досталась мне. А вот о преемственности говорить, наверное, пока рано. Преемственность — это уже про более долгий путь, про результаты работы театра, про время. Мы ещё только в начале этого пути. Если же говорить о самой роли, то это, конечно, огромная радость и серьёзный вызов. Роль сложная, объёмная, очень интересная.

— Думаю, да. Нам с моим Мольером точно есть о чём помолчать.

— Это была идея режиссёра Юрий Квятковского. Когда он пришел с предложением «Кабалы святош» и поделился своим видением спектакля, он сразу обозначил, каких людей хотел бы видеть в этом проекте.

— Это была идея режиссёра Юрий Квятковского. Когда он пришел с предложением «Кабалы святош» и поделился своим видением спектакля, он сразу обозначил, каких людей хотел бы видеть в этом проекте.

В отношении роли Людовика XIV он сказал, что хочет видеть не актёра в привычном понимании, а знаковую фигуру сегодняшнего времени. У нас было несколько вариантов, и нужно было принять решение, кому позвонить первым. Этим человеком стал я. И, как оказалось, мы попали в точку. Николай Максимович оказался блестящим знатоком эпохи — Людовика, Версаля, всей исторической среды, связанной с этим образом. Единственное, что его поначалу тревожило, — отсутствие опыта работы с театральным текстом в привычном смысле. До этого он во многом существовал на сцене иначе, без традиционной опоры на текст. Но мы сразу договорились, что не оставим его один на один с этим материалом, а будем сопровождать, помогать и доводить работу до нужного уровня.

— Я бы сказал так: неважно, что это — драматический театр, цирк, балет или любая другая форма. Если это вызывает у зрителя восторг, если он смотрит на происходящее с замиранием сердца, если его это действительно трогает и при этом за всем этим стоит содержание, смысл, — тогда это уже очень близко к искусству.

И для меня это, пожалуй, главное.